ёнджун все чаще инертный, чем неимоверно раздражает окружающих.
тэхен обеспокоено жмет к его лбу тыльную сторону ладони, когда ёнджун без пререканий соглашается встать пораньше и поехать вместе с ним в магазин; ёнджун отмахивается и говорит, что это потому, что тэхен чрезвычайно убедителен в своей потребности, а вовсе не потому, что ёнджуну, в общем-то, абсолютно все равно. в последствии тот даже не ругается, когда ёнджун всем весом наваливается на ручку продуктовой тележки и укатывается куда-то вперед между продуктовыми стеллажами, только стремительно нагоняет и ловит за задний карман, просит не спешить, а смотрит так, словно бы действительно переживает.
ёнджуну от этой заботы только хуже, поэтому, когда тэхен предлагает собраться вечером вместе в той забегаловке, что в районе манхогу, где они, в общем-то, чаще всего и бывают, потому что, несмотря на вечно липкие столики и паршивую вентиляцию, из-за которой запах горелого масла и жаренной свинины еще до следующей стирки крепко въедается в одежду и волосы, самый вкусный рамен, у ёнджуна нет шансов отказаться; он активным кивком выражает согласие и мямлит что-то о том, что да, было бы неплохо, они ведь так давно не собирались все вместе ( действительно почему? ).
субин тараторит быстро и нервно, как если бы за ним гнались, ёнджун же смотрит на того с некоторым недоумением, но не спешит перебивать, а по окончанию монолога лишь тихо хмыкает себе под нос.
услышанное обидно.
ёнджун месит обиду во рту в попытках не обронить её в стоящую перед ним миску рамена, проводит по зубам языком, как если бы пытался достать застрявшие между ними семена кунжута, а следом — утыкается им в до язв на нервах изъеденную слизистую с внутренней стороны щеки и лишь после — пытается проглотить все то, что хотел ответить на субиново пренебрежение и нарекает себя жалким, потому что даже почти не давится; вот настолько привык.
поэтому ( по привычке ) и сам, в общем-то, не очень понимает, почему за секунду случился этот полярный экспресс на дно эмоциональной ямы, ведь еще пару часов назад ёнджун убедил себя в том, что происходящее между ними его нисколько не задевает и всякого рода ожидания — это исключительно его проблемы. и уж тем более последнее, чего хотел бы ёнджун, так это того, чтобы что-то изменилось в их устоявшейся экосистеме, в которой они впятером сосуществуют уже достаточно давно, чтобы привыкнуть друг к другу в той степени, когда всякого рода катаклизм ( исчезновение вида ) может отразиться на каждом.
в конце концов, сказанное звучит ровно так, как и все то, что до этого обычно произносит субин. если — ну вдруг, — их мир станет подвержен атаке клонов, то проверкой на подлинность для него станет именно привычка субина играючи обесценивать сам факт существования ёнджуна. он уже давно воспринимает подобное как их персональную динамику, принимая ее правила, в ответ лишь закатывая глаза или едко огрызаясь, когда есть настроение, возвращая субину подачу, как если бы они играли в настольный теннис.
но сегодня ( последние недели две ) настроение не то, даже принимая во внимание тот факт, что ёнджун прекрасно знает, почему для субина, очевидно, смерти подобно оставаться с ним наедине, нестерпимо хочется отзеркалить это сквозящее разочарование или как минимум демонстративно проигнорировать и дать тому молча уйти, но вместо этого ёнджун тянется к опустевшему пластиковому стакану из-под бамбла, звучно серпая через трубочку со дна остатки, в большей степени собой представляющие талый лед, чтобы крепко опутывающая голосовые связки обида провалилась ниже по пищеводу и лишь после находит силы отозваться с поддельным равнодушием:
— у тэхена сменщица заболела, так что его срочно вызвали на работу, а кай, ну, наверное, как обычно проспал и будет минут через сорок, так что можем его подождать, но если правда что-то важное, то, — ёнджун жмет плечами, как бы говоря, что не имеет ничего против, если субин ретируется, в идеале, конечно, из жизни ёнджуна насовсем, впрочем, сам себе никогда ( однажды точно ) не сознается ( просто не сейчас ), что именно этого исхода боится даже больше, чем ночных купаний в темной воде.
он деловито продолжает ковыряться в тарелке с кимчи, а после — возвращается к рамену, но где-то в промежутке между выбором: набрать уже изрядно разбухшей в бульоне лапши или воткнуть одну из стальных палочек в ухо стоящему рядом как изваяние субину, чтобы тот, мать его, хотя бы раз почувствовал рядом с ним хоть кто-то, кроме вежливого безразличия, ёнджун чувствует, как прибоем накатывает усталость от всего происходящего.
брошенные палочки звучно дребезжат о края керамической миски, потому что вместе с усталость пришвартовывается и понимание, что так, пожалуй, продолжаться дальше не может; но на зыбкое намерение почти сразу сходит тревога.
ёнджун складывает беспокойные руки на коленях так, как если бы в чем-то провинился и очень старается не разобрать собственные пальцы по суставам:
– почему минджу считает, что это я запретил тебе с ней общаться? — ну вот. сказал. вслух. достаточно громко, чтобы у субина не было шанса сделать вид, что он его не услышал. и теперь ёнджун наверняка задохнется в течение ближайших сорока пяти секунд, а ведь озвученный вопрос даже и вполовину не из самых наболевших, он просто в повестке, да и надо ведь с чего-то начинать, да (?)
