| его приняли здесь по крови отца.
удерживают здесь по праву отца.
кинвайл ненавидит неблагой двор, где под позолотой маскарадных масок скрывается гниль.
почти так же, как ненавидит отца.
первое время он огрызается и пытается сбежать при любой подвернувшейся возможности. но каждый раз отец - чудовище - находит его и возвращает обратно.
не наказывая, методично разбирая его ошибки и хваля за неожиданные решения.
дом - говорит отец.
клетка - возражает вайл.
его попытки бунта, первых интриг и заговоров настолько детские, что сейчас он бы и сам над ними посмеялся. коварство у фэйри [даже летних] в крови, но среди неблагих, столетиями игравшими в разложение чужих надежд, кинвайл как ребёнок, проснувшийся посреди ночи и обнаруживший что бука под кроватью реален.
и единственной защитой от чужих когтей, клыков и яда - которую вайл не хочет принимать - становится имя его отца.
чудовище, которого боятся другие монстры.
он растёт и уже не пытается сбежать.
здесь нет правил, кроме одного - будь настолько чудовищен, чтобы тебя побоялись сожрать.
вседозволенность неблагого двора ударяет в голову как самый крепкий алкоголь. его поощряют за любые жестокости и вайл, сам того не осознавая, погружает этот крючок одобрения и восхищения, впившийся между рёбер [там где должно быть сердце] всё глубже.
вайл превратил свою боль в оружие, а детскую растерянность - в рафинированный, изощренный садизм.
из упрямого подростка, пытавшегося сбежать, вырастает гнилое, но обожаемое двором чудовище.
кинвайл стал мастером ментального гламура. он не убивает тела, он предпочитает проникать в трещины чужих душ, нашептывая туда кошмары, заставляя влюбленных предавать друг друга, а праведников — захлебываться собственной желчью. он питается чужим отчаянием, он пьет его, как нектар, потому что чужая боль - единственное, что заставляет его замерзающее среди зимы сердце биться чуть быстрее.
но под этим слоем заученного высокомерия, под щитом костей и клыков, кинвайл остается испуганным ребенком, который до смерти хочет домой. в его спальне, куда он не пускает никого, спрятана деревянная шкатулка.
там нет драгоценностей в общем их смысле. но для него она важнее любых сокровищ. там хранятся засохшие лепестки золотарника, белый камень и шёлковая лента.
всё, что осталось у него от матери.
мать для кинвайла - это религия, которую он оскверняет каждую минуту своего бодрствования, но в которую отчаянно верит перед сном. в своем развращенном пороками сознании он выстроил удобную илюзию, в которую сам старается верить, ведь фейри не лгут даже во спасение: «все, что я делаю здесь, все эти пытки, кровь и грязь - это не я. это маска, которую двор заставил меня надеть. я чудовище только потому, что они смотрят. но если мама вернется, если я смогу сбежать к ней - лед растает. я снова стану прежним. я снова буду ее мальчиком».
эта иллюзия позволяет ему творить любые бесчинства не задумываясь. он может вырвать человеку сердце с улыбкой на губах, ведь это «просто игра при дворе», а его «настоящая» душа остается чистой для матери. он ждет ее, как ждут откровения, но если бы она увидела его сейчас, она бы отшатнулась в ужасе. и этот подсознательный страх быть отвергнутым даже ею делает кинвайла еще более опасным, непредсказуемым и жестоким подростком неблагого двора.
он научился жрать чужие надежды, смакуя их, как дорогое вино.
не замечая, что его отец — чудовище, которого боялись все - теперь с каждым днем все внимательнее смотрит на него.
не замечая, что сам давно перестал его бояться. | |
